Что человек ищет, если пишет "куплю диплом Гознак"? Ответ на i-diploma.com 
Скачать текст произведения

Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений


ОПЫТ ОТРАЖЕНИЯ
НЕКОТОРЫХ НЕЛИТЕРАТУРНЫХ ОБВИНЕНИЙ

Сколь ни удален я моими привычками и правилами от полемики всякого роду, еще не отрекся я совершенно от права самозащищения.

Southey <см. перевод>

§ 1

У одного из наших известных писателей спрашивали, зачем не возражал он никогда на критики. Критики не понимают меня, отвечал он, а я не понимаю моих критиков. Если будем судиться перед публикою, вероятноЧ и она нас не поймет. Это напоминает старинную эпиграмму:

Глухой глухого звал к суду судьи глухого,
Глухой кричал: моя им сведена корова.
Помилуй, возопил глухой тому в ответ,
Сей пустошью владел еще покойный дед.
Судья решил: Почто ж идти вам брат на братав
Не тот и не другой, а девка виновата.

Можно не удостаивать ответом своих критиков (как аристократически говорит сам о себе издатель”«Истории русского народа»), когда нападения суть чисто литературные и вредят разве одной продаже разбраненной книги. Но из уважения к себе не должно по лености или добродушию оставлять без внимания оскорбительные личности и клеветы, ныне, к несчастию, слишком обыкновенные. Публика не заслуживает такого неуважения.

Если в течение 16-летней авторской жизни я никогда не отвечал ни на одну критику (не говорю уж о ругательствах), то сие происходило, конечно, не из презрения.

Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей литературы вообще. Если приговоры журналов наших достаточны для нас, то из сего следует, что мы не имеем еще нужды ни в Шлегелях, ни даже в Лагарпах. Презирать критику значит презирать публику (чего боже сохрани). Как наша словесность с гордостию может выставить перед Европою Историю Карамзина, несколько од, несколько басен, пэан 12 года Жуковского, перевод Илиады, несколько цветов элегической поэзии,— так и наша критика может представить несколько отдельных статей, исполненных светлых мыслей и важного остроумия. Но они являлись отдельно, в расстоянии одна от другой, и не получили еще веса и постоянного влияния. Время их еще не приспело.

Не отвечал я моим критикам не потому также, чтоб недоставало во мне веселости или педантства; не потому, чтоб я не полагал в сих критиках никакого влияния па читающую публику. Я заметил, что самое неосновательное суждение получает вес от волшебного влияния типографии. Нам всё еще печатный лист кажется святым. Мы всё думаем: как может это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано! Но признаюсь, мне совестно было идти судиться перед публикою и стараться насмешить ее (к чему ни малейшей не имею склонности). Мне было совестно для опровержения критик повторять школьные или пошлые истины, толковать об азбуке и риторике, оправдываться там, где не было обвинений, а, что всего затруднительнее, важно говорить:

Et moi je vous soutiens que mes vers sont très bons

<см. перевод>

Ибо критики наши говорят обыкновенно: это хорошо, потому что прекрасно, а это дурно, потому что скверно. Отселе их никак не выманишь.

Еще причина, и главная: леность. Никогда не мог я до того рассердиться на непонятливость или недобросовестность, чтоб взять перо и приняться за возражения и доказательства. Нынче, в несносные часы карантинного заключения, не имея с собою ни книг, ни товарища, вздумал я для препровождения времени писать возражения не на критики (на это никак но могу решиться), но на обвинения нелитературные, которые нынче в большой моде. Смею уверить моего читателя (если господь пошлет мне читателя), что глупее сего занятия отроду ничего не мог я выдумать.

——

Один из великих наших сограждан сказал однажды мне (он удостоивал меня своего внимания и часто оспоривал мои мнения), что если у нас была бы свобода книгопечатания, то он с женой и детьми уехал бы в Константинополь. Всё имеет свою злую сторону — и неуважение к чести граждан и удобность клеветы суть одни из главнейших невыгод свободы тиснения. У нас, где личность ограждена цензурою, естественно нашли косвенный путь для личной сатиры, именно обиняки. Первым примером обязаны мы **, который в своем журнале напечатал уморительный анекдот о двух китайских журналистах, которых судия наказал бамбуковою палкою за плутни, унижающие честное звание литератора. Этот китайский анекдот так насмешил публику и так понравился журналистам, что с тех пор, коль скоро газетчик прогневался на кого-нибудь, тотчас в листках его является известие из-за границы (и большею частию из-за китайской), в коем противник расписан самыми черными красками, в лице какого-нибудь вымышленного или безыменного писателя. Большею частию сии китайские анекдоты, если не делают чести изобретательности и остроумию сочинителя, по крайней мере достигают цели своей по злости, с каковой они написаны. Не узнавать себя в пасквиле безыменном, но явно направленном, было бы малодушием. Тот, о котором напечатают, что человек такого-то звания, таких-то лет, таких-то примет крадет, например, платки из карманов,— все-таки должен отозваться и вступиться за себя, конечно не из уважения к газетчику, но из уважения к публике. Что за аристократическая гордость, дозволять всякому негодяю швырять в вас грязью.

Английский лорд равно не отказывается и от поединка на кухенрейтерских пистолетах с учтивым джентельменом и от кулачного боя с пьяным конюхом. Один из наших литераторов, бывший, говорят, в военной службе, отказывался от пистолетов, под предлогом, что на своем веку он видел более крови, чем его противник чернил. Отговорка забавная, но в таком случае, что прикажете делать с тем, который, по выражению Шатобриана, comme un homme de noble race, outrage et ne se bat pas <см. перевод>?

Однажды (официально) напечатал кто-то, что такой-то французский стихотворец, подражатель Байрону, печатающий критические статьи в «Литературной газете», человек подлый и безнравственный, а что такой-то журналист, человек умный, скромный, храбрый, служил с честью сперва одному отечеству, потом другому и проч. Француз отвечал подлинно так, что скромный и храбрый журналист об двух отечествах, вероятно, долго будет его помнить.

... on en rit, j’en ris encor moi-môme.

<см. перевод>

——

Недавно в Пекине случилось очень забавное происшествие. Некто из класса грамотеев, написав трагедию, долго не отдавал ее в печать — но читал ее неоднократно в порядочных пекинских обществах и даже вверял свою рукопись некоторым мандаринам. Другой грамотей (следуют китайские ругательства) или подслушал трагедию из прихожей (что, говорят, за ним важивалось), или тихонько взял рукопись из шкатулки мандарина (что в старину также с ним случалось) и склеил на скору руку из довольно нескладной трагедии чрезвычайно скучный роман. Грамотей-трагик, человек бесталанный, но смирный, поворчав немного, оставил было в покое похитителя, но грамотей-романист, человек ловкий и беспокойный, опасаясь быть обличенным, первый стал кричать изо всей мочи, что трагик Фан-Хо обокрал его бесстыдным образом. Трагик Фан-Хо, рассердясь не на шутку, позвал романиста Фан-Хи в совестный Пекинский суд и проч., и проч.

§ 4

А. Читал ты замечание в № 45 «Литературной газеты», где сравнивают наших журналистов с демократическими писателями XVIII столетия?

Б. Читал.

А. Как же ты его находишь?

Б. Довольно неуместным.

А. Конечно, иначе нельзя и думать. Как не стыдно литераторам обижать таким образом свою братью!

Б. Согласен.

А. Русские журналисты не заслуживали такого унизительного сравнения!

Б. А так извини: я с тобою не согласен.

А. Как так?

Б. Я было тебя не понял. Мне казалось, что ты находишь обиженными демократических писателей XVIII столетия, которых (как очень хорошо сказано в газете) с нашими никаким образом сравнивать нельзя,— а между тем сравнивают.

А. Да помилуй, эти французские писатели такие люди, что боже упаси! посмотри, как негодуют наши журналисты от одной мысли быть им уподобленными.

Б. Да кто же эти французские писатели, о коих упомянуто в «Литературной газете»?

А. А я почему знаю.

Б. Так я же тебе их назову: добродетельный Томас, прямодушный Дюкло, твердый Шамфор и другие столь же умные, как честные люди, не бессмертные гении, но литераторы с отличным талантом.

А. Зачем же обруганы они в «Литературной газете»?

Б. То-то я и говорю.

А. Как можно печатать такую клевету? Умные и честные литераторы станут ли кричать: повесим мы, повесим! и аристократов к фонарю.

Б. Извини, брат. Опять было тебя не понял. Этого в газете не сказано.

А. Как не сказано? постой, она на мне... (вынимает из кармана газету). А ты прав, ты прав. Сказано только, что эпиграммы их приуготовили крики etc. — Так неужто в самом деле эпиграммы приуготовили французскую революцию?

Б. О французской революции «Литературная газета» молчит, и хорошо делает.

А. Помилуй, да посмотри же, читай: les aristocrates à la lanterne и повесим их, повесим. Ça ira.

Б. И ты видишь тут французскую революцию?

А. А ты что тут видишь, если смею спросить?

Б. Крики бешеной черни.

А. А что же значили эти крики?

Б. Что тогдашняя чернь остервенилась противу дворянства и вообще противу всего, что не было чернь.

А. Вот, я тебя и поймал: а отчего чернь остервенилась именно на дворянство?

Б. Потому, что с некоторых пор дворянство было ей представлено сословием презренным и ненавистным.

А. Следственно, я и прав. В крике les aristocrates à la lanterne <см. перевод> вся революция.

Б. Ты не прав. В крике les aristocrates à la lanterne <см. перевод> один жалкий эпизод французской революции — гадкая фарса в огромной драме.

А. И честные и добрые писатели были тому причиною! Если и в самом деле, то уж конечно неумышленно!

Б. Вероятно.

A. A propos <см. перевод>, какого ты мнения о Полиньяке?

Б. Милый мой, ты знаешь, что о политике я с тобою никогда не говорю.

А. Ну так обратимся к нашим литераторам. Читал ли ты, как отделали всю «Литературную газету», издателя и сотрудников за это замечание?

Б. Нет еще.

А. Так прочти же (дает ему журналы).

Б. Что значат эти точки?

А. Ах! я спрашивал — тут были ругательства ужасные, да цензор не пропустил.

Б. (отдавая журнал). Жаль, в этих ругательствах, может быть, был смысл, а в строках печатных его нет.

А. Вот тебе еще что-то (дает другой журнал).

Б. (прочитав). Тут и ругательства есть, а смысла все-таки не более.

А. Так ты, видно, стоишь за «Литературную газету».

Давно ль ты сделался аристократом?

Б. Как аристократом? что такое аристократ?

А. Что такое аристократ? о, да ты журналов не читаешь! Вот видишь ли: издательќ«Литературной газеты» и сотрудники его, и читатели его — все аристократы (разумеется, в ироническом смысле).

Б. Воля твоя, я смысла тут никакого не вижу. Будучи сам литератором, я читаю «Литературную газету»: ибо мне любопытно знать ее мнения; мне досадно видеть в ней иногда личности и колкости, ответы, возражения, мелочную войну, которую не худо предоставить литературным башкирцам; но никогда я не видал в «Литературной газете» ни дворянской спеси, ни гонения на прочие сословия. Дворяне ли барон Дельвиг, кн. Вяземский, Пушкин, Баратынский и пр., мне до того и дела нет. Они об этом не толкуют. Заступясь за грамотное купечество в лице г-на Полевого, они сделали хорошо, заступясь ныне за просвещенное дворянство, они сделали еще лучше.

А. Воля твоя, замечание «Литературной газеты» могло повредить невинным.

Б. Что ты, шутишь или сам ты невинный — кто же сии невинные?

А. Как кто? Издатели «Северной пчелы».

Б. Так успокойся ж. Образ мнения почтенных издателей «Северной пчелы» слишком хорошо известен, и «Литературная газета» повредить им не может, а г. Полевой в их компании под их покровительством может быть безопасен.

А. Что значит avis au lecteur <см. перевод>? к кому это относится? ты скажешь к журналистам, а я так думаю, не к цензуре ли?

Б. Да хоть бы и к цензуре, что за беда. Уж если существует у нас цензура, то не худо оградить и сословия, как ограждены частные лица от явных нападений злонамеренности. Позволяется и нужно нападать на пороки и слабости каждого сословия. Но смеяться над сословием потому только, что оно такое-то сословие, а не другое, нехорошо и не позволительно. И на кого журналисты наши нападают? Ведь не на новое дворянство, получившее свое начало при Петре I и императорах и по большей части составляющее нашу знать, истинную, богатую и могущественную аристократию — pas si bête <см. перевод>. Наши журналисты перед этим дворянством вежливы до крайности. Они нападают именно на старинное дворянство, кое ныне, по причине раздробленных имений, составляет у нас род среднего состояния, состояния почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, коему принадлежит и большая часть наших литераторов. Издеваться над ним (и еще в официальной газете) нехорошо — и даже неблагоразумно. Положим, что эпиграммы демократических французских писателей приуготовили крики les aristocrates à la lanterne; y нас таковые же эпиграммы, хоть и не отличаются их остроумием, могут иметь последствия еще пагубнейшие... Подумай о том, что значит у нас сие дворянство вообще и в каком отношении находится оно к народу... Нужно ли тебе еще объяснений?

А. Нет, понимаю, очень хорошо понимаю. Кажется, ты прав. Но почему же некоторые журналы вступились с такою братскою горячностию за «Северную пчелу»?

Б. Потому, что свой своему поневоле брат.

А. Отчего же замечание газеты показалось сначала столь предосудительным даже людям самым благомыслящим и благородным?

Б. Потому что политические вопросы никогда не бывали у нас разбираемы. Журналы наши, ненарочно наступив на один из таковых вопросов, сами испугались движения, ими произведенного. Нет прения без двух противных сторон; ты политикой занимаешься, и это тебе понятно, не правда ли? Демократические наши журналы, напав на дворянство...

А. Опять!.. Демократические! журналы! Какой ты неблагонамеренный.

Б. Как же ты прикажешь назвать журналы, объявившие себя противу аристократии? В прямом или переносном смысле, все-таки они демократические журналы. Итак, эти журналы, нападая на дворянство, должны были найти отпор, и нашли его в газете Литературной. Всё это естественно и даже утешительно. Но повторяю, вопросы политические еще для нас новость...

А. Знаешь ли ты что? Мне хочется разговор наш передать издателю «Литературной газеты», чтоб он напечатал его себе в оправдание.

Б. И хорошо сделает. Есть обвинения, которые не должны быть оставлены без возражений, от кого б они, впрочем, ни происходили.

Переводы иноязычных текстов

  1. Саути. (Англ.)

  2. А я утверждаю, что стихи мои хороши. (Франц.)

  3. как человек благородного происхождения оскорбляет и не дерется. (Франц.)

  4. Над этим посмеялись, я сам еще смеюсь. (Франц.)

  5. аристократов на фонарь. (Франц.)

  6. Пойдет. (Франц.)

  7. Кстати (Франц.).

  8. предупреждение читателю. (Франц.)

  9. они не так глупы. (Франц.)

Примечания

  1. ОПЫТ ОТРАЖЕНИЯ
    НЕКОТОРЫХ НЕЛИТЕРАТУРНЫХ ОБВИНЕНИЙ

    Эта неоконченная статья явилась в результате радикальной переработки статьиN«Опровержение на критики». В нее вошли некоторые части этой статьи; так, после заметки «Недавно в Пекине случилось...» следует заметка «Сам съешь», без изменений перенесенная сюда (в настоящем издании она не повторена;).

    Отрывки из этой статьи опубликованы вместе с отрывками предыдущей в 184У г., кроме двух: «Читал ли ты замечание...», опубликованной в 1880 г., и «Один из великих...», опубликованной в 1884 г.

    Сохранился общий план статьи, из которого явствует предполагаемое содержание отсутствующих параграфов (2 и 3):

    § 1

    О личной сатире. Китайский анекдот. Сам съешь.

    § 2

    О нравственности. О графе Нулине. Что есть безнравственное сочинение. О Видоке.

    § 3

    Об литературной аристократии. О дворянстве.

    § 4

    Разговор о примечании.

    Заключение.

    Эпиграф взят из письма Р. Саути к издателю «Курьера» (1822). Первоначально эпиграф статьи был другой: «In statu quo ante bellum» {В том же положении, как и до войны. (Латин.)}.

  2. «Можно не удостаивать ответом...» Цитата из статьи Н. Полевого в «Московском телеграфе», 1830 г., № 9.

  3. Пэан 12 года — стихотворение Жуковского «Певец во стане русских воинов».

  4. Перевод Илиады — сделанный Н. Гнедичем.

  5. Печатный лист кажется святым. Из сатиры И. Дмитриева «Чужой толк».

  6. Et moi je vous soutiens que mes vers sont très bons — цитата из «Мизантропа» Мольера. Всё это место в несколько иной редакции находится в статье «Опровержение на критики».

  7. «Один из великих наших сограждан» — Карамзин.

  8. «...уехал бы в Константинополь». Пушкин имеет в виду, что в Турции в эти годы более, чем где-либо в Европе, господствовал самодержавный произвол, и граждане были лишены каких бы то ни было политических прав, в том числе и свободы слова. Турецкая цензура считалась самой строгой.

  9. «Первым примером обязаны мы **...» Булгарин под видом «китайских анекдотов» или сообщений из Китая печатал в «Северной пчеле» пасквили на современников.

  10. Кухенрейтерские пистолеты. Кухенрейтер — известный в свое время фабрикант пистолетов.

  11. «Один из наших литераторов...» — Булгарин, вызванный на дуэль Дельвигом (см. Table-talk, т. VIII).

  12. «...такой-то французский стихотворец...» — В «Анекдоте», напечатанном Булгариным в «Северной пчеле», 1830 г., № 30, под видом французского поэта выведен Пушкин, а под именем Гофмана, французского писателя, по происхождению немца, выведен сам Булгарин. Весь анекдот, будто бы заимствованный из английского журнала, является пасквилем на Пушкина. На это Пушкин ответил заметкой о Видоке (стр. 102).

  13. «Недавно в Пекине случилось очень забавное происшествие». Заметка заключает в себе обвинение Булгарина в плагиате из «Бориса Годунова». Пушкин сообщает, как он давал рукопись Бенкендорфу («некоторым мандаринам»), от которого Булгарин получил рукопись. В романе Булгарина «Димитрий Самозванец» (1830) Пушкин усмотрел несколько заимствований из своей трагедии, о чем стал открыто говорить. Булгарин по этому поводу обращался к Пушкину с письмом от 18 февраля 1830 г., уверяя его, что он не читал «Бориса Годунова» и знает о нем понаслышке. Кроме того, он напечатал рецензию на

    главу VIIЧ«Евгения Онегина», в которой утверждал, что Пушкин «взял обильную дань из „Горя от ума“ и, просим не прогневаться, из другой известной книги» (имеется в виду «Иван Выжигин», роман Булгарина).

  14. «Читал ты замечание в № 45 ,,Литературной газеты“...» В этом номере «Литературной газеты» напечатана анонимная заметка, начинающаяся словами: «Новые выходки противу так называемой литературной нашей аристократии...» (см. в настоящем томе стр. 422).

    Заметка была направлена против Булгарина, и смысл ее заключался в том, что Булгарин, стоявший на официозных охранительных позициях, противоречил сам себе, нападая на дворянское происхождение сотрудникољ «Литературной газеты».

  15. «Помилуй, да посмотри же...» Далее приводятся отдельные слова из припева французской революционной песни «ça ira» в редакции 1793 года (периода якобинской диктатуры).

  16. «Читал ли ты, как отделали всю ,,Литературную газету“...» Имеется в виду статья Булгарина в «Северной пчеле», 1830 г., № 110, 13 сентября, где находится фраза: «Читая в журналах грубую брань, клеветы, сплетни, гнусные выходки зависти, рядом с преувеличенными похвалами бессмертному историографу, поневоле выводим заключение, которое... не идет в печать».

  17. «Вот тебе еще что-то». По-видимому, статья в «Московском телеграфе», 1830 г., № 17, где по адресу «литературных аристократов» говорится: «Знай, что местничества в России нет, сиди в своей конуре, дуйся, как лягушка Езопова, и хлопай длинными, ослиными ушами».

Из ранних редакций

Набросок к статье

Г-н ПОЛЕВОЙ, ИЗДАТЕЛЬ «МОСКОВСКОГО ТЕЛЕГРАФА»
И «ИСТОРИИ РУССКОГО НАРОДА»...

Отчего происходит эта смешная стыдливость и жеманство, эта чопорность деревенской дьячихи, зашедшей в гости к петербургской барыне? Потому что нашим литераторам хочется доказать, что и они принадлежат высшему обществу (high life, haute société) <см. перевод>, что и им известны его законы; не лучше ли было бы им постараться по своему тону и своему поведению принадлежать просто к хорошему обществу (bonne société)? <см. перевод>

Всё это доказывает, как мало etc. По несчастию, наши литераторы etc.

Кажется, молодой критик имеет столь же неосновательное понятие о чистоплотности, как и о литературе.

В рукописи первоначально было:

После слов: «никогда не говорю»:

А. Итак, revenons à nos moutons, обратимся к литераторам. Неужто в самом деле эпиграммы французских писателей приуготовали крики les aristocrates à la lanterne? <см. перевод>

Б. Таково по крайней мере мнение «Литературной газеты».

А. А твое мнение? Нельзя узнать?

Б. Экий лукавый! заманивает опять меня в политику. Не узнаешь.

А. И ты мне не будешь отвечать?

Б. Нет.

А. Как хочешь, поговорим о другом.

После слов: «они сделали еще лучше»:

А. Воля твоя, замечание «Литературной газеты» есть тайный донос. Зачем поставили они avis au lecteur?

Б. Напечатанный тайный донос! Это что-то ново.

А. Если не тайный, так явный донос. Это не легче.

Переводы иноязычных текстов

  1. высший свет. (Англ. и франц.)

  2. Предупреждение читателю. (Франц.)

Примечания к ранним редакциям

  1. «Г-н Полевой, издатель...» Набросок имеет в виду пасквиль Полевого на стихотворение «К вельможе» — «Утро в кабинете знатного барина», напечатанный в приложении к «Московскому телеграфу» «Новый живописец общества и литературы» (1830, при № 10).