Хотите совершить покупку дипломов? Переходите по адресу i-diploma.com 
Скачать текст произведения

Вяземский. Из "Записных книжек"


 

<П. А. ВЯЗЕМСКИЙ>

ИЗ «ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК»

1828 год

<Декабрь> Мне известно, что до правительства было доведено в последний мой приезд в Петербург слово, будто сказанное Александром Пушкиным обо мне: вот приехал мой Демон! Этого не сказал Пушкин, или сказал, да не так. Он не мог придать этим словам ни политический, ни нравственный смысл, а разве просто шуточный и арзамасский, если только и произнес их (в Арзамасе прозвищџ мое Асмодей). Они ни в духе Пушкина, ни в моем. По сердцу своему, он ни в каком случае не скажет предательского слова, по уму, если и мог бы он быть под чьим влиянием, то не хотел бы в том сознаться, а я ничьим, а еще менее пушкинским соблазнителем быть не могу.

...во время Турецкой кампании был прислан в главную квартиру донос на меня. По всем догадкам, это была булгаринская штука. Узнав, что в Москве предполагают издавать газету, которая может отнять несколькћ подписчиков у «Северной пчелы», и думая, что буду в ней участвовать, он нанес мне удар из-за угла. Я не мог иметь иных неприятелей, кроме литературных, и по ходу дела видно, что все это не что иное, как литературная интрига. Пушкин уверял, что обвинение в развратной жизни моей в Петербурге не иначе можно вывести, как из вечеринки, которую давал нам Филимонов и на которой были Пушкин и Жуковский и другие. Филимонов жил тогда черт знает в каком захолустье, в деревянной лачуге, точно похожей на бордель. Мы просидели у Филимонова до утра. Полиции было донесено, вероятно, на основании подозрительного дома Филимонова, что я провел ночь у девок 1.

 

1830

15-го июня... Был у меня поэт-литератор, молодой Перец, или Перцев, принес свою книжку: «Искусство брать взятки». В шутке его мало перца, но в стихах его шаловливых, которые Александр Пушкин читал мне наизусть, много перца, соли и веселости 2. Он теперь, говорят, служит при «Северной пчеле»...

18-го августа. Остафьево... Французская миссия показалась мне жалко глупа в эти важные обстоятельства. <...> С Пушкиным спорили мы о Пероне. Он говорил, что его должно предать смерти и что он будет предан pour crime de haute trahison*1. Я утверждал, что не должно и не можно предать ни его, ни других министров, потому что закон об ответственности министров заключался доселе в одном правиле, а еще не положен и, следовательно, применеѓ быть не может. Существовал бы точно этот закон, и всей передряги не было, ибо не нашлось бы ни одного министра для подписания <пяти> знаменитых указов. Утверждал я, что и не будет он предан, ибо победители должны быть и будут великодушны. Смерть Нея и Лабедоиера опятнали кровью Людовика XVIII. Неужели и Орлеанский, или кто заступит праздный престол, захочет последовать этому гнусному примеру. Мы побились с Пушкиным о бутылке шампанского. Говорят о каком-то завещательном письме Людовика XVIII, в котором предсказывал всю эту развязку 3.

10 <-го> выехали мы из Петербурга с Пушкиным в дилижансе. Обедали в Царском Селе у Жуковского. В Твери виделись с Глинкою 4. 14-го числа утром приехали мы в Москву...

Остафьево, 25-го <августа>. Бедный Василий Львович скончался 20-го числа в начале третьего часа пополудни. Я приехал к нему часов в одиннадцать. Смерть уже была на вытянутом лице и в тяжелом дыхании его. Однако же он меня узналњ протянул мне уже холодную руку свою, и на вопрос Анны Николаевны: рад ли он меня видеть? (с приезда моего из Петербурга я не видал его) отвечал он слабо, но довольно внятно: очень рад. После того, кажется, раза два хотел он что-то сказать, но уже звуков не было. На лице его ничего не выражалось, кроме изнеможения. Испустил он дух спокойно, безболезненно, во время чтения молитвы при соборовании маслом. Обряда не кончили, помазали только два раза. Накануне был уже он совсем изнемогающий, но, увидя Александра, племянника, сказал ему: «Как скучен Катенин!» Перед этим читал он его в «Литературной газете» 5. Пушкин говорит, что он при этих словах и вышел из комнаты, чтобы дать дяде умереть исторически. Пушкин был, однако же, очень тронут всем этим зрелищем и во все время вел себя как нельзя приличнее. На погребении его была депутация всей литературы, всех школ, всех партий: Полевые, Шаликов, Погодин, Языков, Дмитриев и Лже-Дмитриев, Снегирев. Никиты-мученика протопоп в надгробном слове упомянул о занятиях его по словесности и вообще говорил просто, но пристойно. Я в Пушкине теряю одну из сердечных привычек жизни моей.

...Одно утро собрались у нас с Пушкиным: Бартенев-Костромской, Сергей Глинка, Сибилев, Нащокин Павел Воинович...

19-го <декабря>... Третьего дни был у нас Пушкин. Он много написал в деревне: привел в порядок 8 и 9 главу Онегина, ею и кончает; из 10-й, предполагаемой, читал мне строфы о 1812 годе и следующих. Славная хроника. Куплеты: «Я мещанин, я мещанин», эпиграмму на Булгарина за Арапа; написал несколько повестей в прозе, полемических статей, драматических сцен в стихах: «Дон-Жуана», «Моцарта и Салиери». «У вдохновенного Никиты, у осторожного Ильи» 6.

 

1831

7 января... 4-го приезжали в Остафьево Денис Давыдов, Пушкин, Николай Муханов, Николай Трубецкий. — Элиза говорила о себе «que ma destinée est singuliére, si jeune encore et deux fois veuve»*2. Мы разговорились с Пушкиным о грусти ее по причине польских дел: она очень любит великого князя. «Да, — сказал Пушкин, — и он может сказать: si jeune encore et deux fois veuf — d'un empire et d'un royaume»*3 7.

14 сентября. Вот что я было написал в письме к Пушкину сегодня и чего не послал: «Попроси Жуковского прислать мне поскорее какую-нибудь новую сказку свою. Охота ему было писать шинельные стихи

(стихотворцы, которые в Москве ходят в шинеле по домам с поздравительными одами) и не совестно ли „Певцу во стане русских воинов" и „Певцу на Кремле" сравнивать нынешнее событие с Бородином? Там мы билисћ один против десяти, а здесь, напротив, десять против одного. Это дело весьма важно в государственном отношении, но тут нет ни на грош поэзии. Можно было дивиться, что оно долго не делается, но почему в восторг приходить от того, что оно сделалось. Слава Богу, русские не голландцы: хорошо им не верить глазам и рукам своим, что они посекли бельгийцев. Очень хорошо и законно делает господин, когда приказывает высечь холопа, который вздумает отыскивать незаконно и нагло свободу свою, но все же нет тут вдохновений для поэта. Зачем перекладывать в стихи то, что очень кстати в политической газете».

Признаюсь, что мне хотелось здесь оцарапнуть и Пушкина, который также, сказывают, написал стихи. Признаюсь и в том, что не послал письма не от нравственной вежливости, но для того, чтобы не сделать хлопот от распечатанного письма на почте...

15-го <сентября>... Будь у нас гласность печати, никогда Жуковский не подумал бы, Пушкин не осмелился бы воспеть победы Паскевича: во-первых, потому, что этот род восторга анахронизм, что ничего нет поэтического в мое¦ кучере, которого я за пьянство и воровство отдал в солдаты и который, попав в железный фрунт, попал в махину, которая стоит или подается вперед без воли, без мысли и без отчета, а что города берутся именно этими махинами, а не полководцем, которому стоит только расчесть, сколько он пожертвует этих махин, чтобы навязать на жену свою Екатерининскую ленту; во-вторых, потому, что курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось наконец наложить лапу на мышь. В поляках было геройство отбиваться от нас так долго, но мы должны были окончательно перемочь их: следовательно, нравственная победа все на их стороне.

22-го <сентября>. Пушкин в стихах своих: «Клеветникам России» кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию, нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем на ней. Народные витии, если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим, или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи, подобные вашим.

Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: «От Перми до Тавриды» и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим врастяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Россия — Федора, а нравственная — дура. Велик и Аникин, да он в банке.

Вы грозны на словах, попробуйте на деле.

А это похоже на Яшку, который горланит на мирской сходке: да что вы, да сунься-ка, да где вам, да мы-то! Неужели Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была бы смерть. Зачем же говорить нелепости’ и еще против совести, и более всего без пользы? Хорошо иногда в журнале политическом взбивать слова, чтобы заметать глаза пеною, но у нас, где нет политики, из чего пустословить, кривословить? Это глупое ребячество или постыдное унижение. Нет ни одного листка «Journal de Débats», где не было бы статьи, написанной с большим жаром и с большим красноречием, нежели стихи Пушкина. В «Бородинской годовщине» опять те же мысли или то же безмыслие. Никогда народные витии не говорили и не думали, что 4 миллиона могут пересилить 40 миллионов, а видели, что эта борьба обнаружила немощи больного, измученного колосса. Вот и все: в этом весь вопрос. Все прочее физическое событие. Охота вам быть на коленях пред кулаком. И что опять за святотатство сочетать Бородино с Варшавою? Россия вопиет против этого беззакония. Хорошо «Инвалиду» сближать эпохи и события в календарских своих калейдоскопах, но Пушкину и Жуковскому кажется бы и стыдно 8. Одна мысль в обоих стихотворениях показалась мне уместною и кстати. Это мадригал молодому Суворову 9. Незачем было Суворову вставать из гроба, чтобы благословить страдание Паскевича, которое милостью Божиею и без того обойдется. В Паскевиче ничего нет суворовского, а война наша с Польшею тоже вовсе нђ Суворовская, но хорошо было дедушке полюбоваться внуком.

После этих стихов не понимаю, почему Пушкину не воспевать Орлова за победы его Старорусские, Нессельроде за подписание мира. Когда решишься быть поэтом событий, а не соображений, то нечего робеть и жеманиться — пой, да и только. Смешно, когда Пушкин хвастается, что мы не сожжем Варшавы их. И вестимо, потому что после нам пришлось же бы застроить ее. Вы так уже сбились с пахвей в своем патриотическом восторге, что не знаете, на чем решиться: то у вас Варшава — неприятельский город, то наш посад.

 

1841

В одно время с выпискою из письма Жуковского дошло до меня известие о смерти Лермонтова. Какая противоположность в этих участях. Тут есть, однако, какой-то отпечаток провидения. Сравните, из каких стихий образовалась жизнь и поэзия того и другого, и тогда конец их покажется натуральным последствием и заключением. Карамзин и Жуковский: в последнем отразилась жизнь первого, равно как в Лермонтове отразился Пушкин. Это может подать повод ко многим размышлениям. Я говорю, что в нашу поэзию стреляют удачнее, чем в Лудвига Филиппа: во второй раз, что не дают промаха10.

Для некоторых любить отечество — значит дорожить и гордиться Карамзиным, Жуковским, Пушкиным и тому подобными и подобным. Для других любить отечество — значит любить и держаться Бенкендорфа, ЧернышеваЏ Клейнмихеля и прочих и прочего.

 

1853

13 апреля... Читал «Полтаву» Пушкина. Как дарование его созревало и совершенствовалось с годами и как «Полтава» выше «Кавказского пленника», «Цыганов», «Бахчисарайского фонтана». Два стиха только тут слабы: «Иль выйдет следствие плохое». Следствие тут тем хуже, что речь идет о следственном деле. И еще: «А волчьи — видишь: какова!» Явление Марии, сон ли Мазепы? Или сошла она с ума? Не ясно. Фантастические попытки неудачны у Пушкина. Например, сон в «Евгении Онегине». В первый раз Пушкин читал нам «Полтаву» в Москве у Сергея Киселева при Американце Толстом, сыне Башилова, который за обедом нарезался и которого во время чтения вырвало чуть ли не на Толстого.

 

1859

25 ноября... Пушкин был всегда дитя вдохновения, дитя мимотекущей минуты. И оттого все создания его так живы и убедительны. Это Эолова арфа, которая трепетала под налетом всех четырех ветров с неба и отзывалась на них песнью. Рассекать эти песни и анатомизировать их — и вообще создание всякого поэта — и искать в них организованную систему с своею строгою и неуклончивою системою — значит, не понимать Пушкина в особенности, ни вообще поэта и поэзии.

 

1863

Ближайшее общество Карамзина в Петербурге составляли одновременно и разновременно: Александр Тургенев, Жуковский, Батюшков, Дмитрий Николаевич Блудов, Полетика, Северин, Дашков, Николай Кривцов, а летом, в Царском Селе, и Александр Пушкин, тогда еще лицеист, который проводил в его доме каждый вечер.

 

1876

На похоронах Пушкина и в предсмертные дни его был весь город.

Сноски

*1   За государственную измену.

*2   Как исключительна моя судьба, я еще так молода и дважды вдова.

*3   Еще так молод и дважды вдов — потеряв империю и королевство.

Примечания

  • Петр Андреевич Вяземский (1792—1878) — поэт, литературный критик, автор статей оЏ«Кавказском пленнике», «Бахчисарайском фонтане» и «Цыганах», деятельный участник «арзамасского братства», переводчик романа Бенжамена Констана «Адольф» (перевод посвящен Пушкину), сотрудник пушкинского «Современника», литературный соратник Пушкина, выступавший вместе с ним против «торгового» булгаринского направления в словесности, равно как и против третьесословных устремлений Н. А. и Кс. А. Полевых.

    П. А. Вяземский не оставил связных и подробных воспоминаний о Пушкине; между тем в его «Автобиографическом введении» к собранию сочинений, в «Записных книжках», в мемуарных публикациях, в литературно-критических статьях и в позднейших приписках к ним имеется большое количество высказываний о встречах, разговорах и спорах с Пушкиным. Впервые разрозненные воспоминания П. А. Вяземского были собраны С. Я. Гессеном в книге «Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников» (Гослитиздат, 1936). Однако дробление мемуарных свидетельств, взятых из одного источника, и монтаж их, как это сделал С. Я. Гессен, нам представляется спорным; мы предпочли отказаться от метода «монтажа» и сохранили единство мемуарного материала внутри статей и записных книжек, представляя их читателю в том виде, как они возникали в статьях и публикациях самого Вяземского; само собой разумеется, что места, не относящиеся непосредственно к Пушкину или его произведениям, опускаются.

    Пушкина и Вяземского связывала взыскательная дружба гения и таланта, двух ярких, остроумных и независимо мыслящих людей. Принадлежность их к одному писательскому кругу, общность взглядов по многим литературно-общественным вопросам не исключала в иных случаях расхождений в оценках — людей, событий, произведений, — одним словом, в ожесточенных спорах Пушкина и Вяземского слышится сшибка мнений двух крупных индивидуальностей; как подчеркивает сам Вяземский, Пушкин любил спорить с ним, — и мемуарист с достаточным основанием гордится тем, что его статья и разговоры возбуждали у Пушкина острое желание вступать с ним в полемику. Споры их с такой силой врезались в память П. А. Вяземского, что, вспоминая о них полвека спустя после самих событий, он смог живо и порой даже с психологическими нюансами воспроизвести столкновение мнений.

    Мы можем с полным доверием относиться к тем фактам, которые узнаем из воспоминаний П. А. Вяземского; однако при оценке его воспоминаний следует иметь в виду эволюцию литературно-общественных взглядов Вяземского после смерти Пушкина, постепенный переход мемуариста в консервативный лагерь; это отразилось на социальной направленности его мемуарных высказываний, на отборе фактов и их интерпретации; в частности, необходимо с должным критицизмом отнестись к его суждению о поверхностности либерализма молодого Пушкина; здесь мемуарист выдает желаемое за действительное.

    Особое место в «мемориях» П. А. Вяземского занимает статья «Мицкевич о Пушкине». Это перевод мемуарных статей Мицкевича, в ткань которых вкраплена полемика П. А. Вяземского с польским поэтом, а порой его собственные воспоминания о Пушкине и взаимоотношениях поэта с Мицкевичем. Получилась любопытная мемуарная мозаика, в которой чередуются воспоминания Мицкевича и Вяземского. Подробнее об этом см.: М. А. Цявловский. Пушкин и Мицкевич.— Вкн.: М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине. М., Изд-во АН СССР, 1962, с. 157—206.

    «Автобиографическое введение» написано Вяземским в последние годы жизни (1876—1878), специально для подготовлявшегося к изданию собрания его сочинений.

    Заметка Вяземского «Я не нашел у Анненкова...» является ответом на письмо Я. К. Грота от 22 февраля 1874 г., который писал: «Приготовляя для «Складчины» статью о первых временах и деятелях Лицея, я, разумеется, говорю о Пушкине. При этом мне понадобилось сведение, которое Вы одни можете мне сообщить. Надеюсь, что Вы не откажете мне в Вашей обязательной помощи». Это письмо дает основание датировать заметку 1874 годом. Переписка Я. К. Грота с Вяземским опубликована К. Я. Гротом в «Старине и новизне», т. XIX, 1915.

    Записи под названием «Старая записная книжка» возникли, по-видимому, во второй половине 1860-х годов, когда начал выходить журнал «Русский архив». По просьбе его издателя П. И. Бартенева Вяземский, частично используя свои прежние записки, а частично по памяти, стал готовить для журнала серию статей под общим названием «Из старой записной книжки». В своем журнальном варианте эта серия включала в себя большое количество ценных эпистолярных и творческих материалов современников Вяземского, впервые опубликованных им по первоисточникам, которые он собрал в своем архиве. При подготовке собрания сочинений Вяземского эти материалы были отсечены, и в восьмой том вошли лишь собственные суждения Вяземского под названием «Старая записная книжка».

  • ИЗ «ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК»

    (Стр. 142)

    П. А. Вяземский. Записные книжки (1813—1848). М., Изд-во АН СССР, 1963, с. 156, 170, 191-193, 208, 211-215, 274-275, 311; Вяземский, т. Х, с. 3, 228-229, 245, 289.

  • 1 Осенью 1828 г. управляющий III Отделением фон Фок составил записку о намерении Пушкина, Вяземского, В. Ф. Одоевского, И. В. и П. В. Киреевских и некоторых других писателей издавать в Москве политическуџ газету «Утренний листок». В адрес Вяземского было также выдвинуто обвинение в развратном образе жизни. На самом деле к замыслу издавать «Утренний листок» никто из этих писателей отношения не имел. Вечер у литератора В. С. Филимонова происходил 17 апреля 1828 г. по случаю выхода в свет его поэмы «Дурацкий колпак».

  • 2 Э. П. Перцов познакомился с Пушкиным, по-видимому, через своих однокашников по Московскому университетскому пансиону С. П. Шевырева и В. П. Титова. Пушкин, вероятно, читал Вяземскому отрывки из стихотворной комедии Перцова «Андрей Бичев, или Смешны мне люди»; сцены из этой комедии были напечатаны (под псевдонимом) в журнале «Сын отечества и Северный архив» в 1829 г., — но Пушкин мог знать и ненапечатанные куски комедии. Сохранилось стихотворное послание Перцова к Пушкину (ЛН, т. 16—18, с. 1035).

  • 3 Запись Вяземского посвящена его спорам с Пушкиным об ответственности французских министров прежнего кабинета за нарушение конституции, в частности министра внутренних дел Перонне. Эти споры отразилис‚ в их дальнейшей переписке (XIV, 122,138—140). Знаменитые указы-ордонансы короля Карла Х направлены против оппозиции: первый из них отменял свободу периодической прессы.

  • 4 Глинка — Федор Николаевич, сосланный по делу декабристов в Петрозаводск, а затем переведенный в Тверь. Подробности этой встречи сообщены в письме А. А. Шишкова к С. Т. Аксакову: «Здесь я ежедневно видаюсь с Федором Глинкой и хорош с ним. Он говорит мне, что Пушкин и Вяземский в проезд свой через Тверь виделись с ним, и вот об чем просили: один из ученейших археологов посвятил целую жизнь свою изысканиям древностей, таящихся в наречиях, поверьях, местностях Словенских народов, и собрал богатейшие сокровища. Чудным образом все рукописи и материалы его достались после его смерти Полевому <...> Пушкин и Вяземский умоляли Глинку упросить вдову этого человека одной строкой уполномочить их на отнятие у Полевого золотого рудника, но Глинка, по некоторым обстоятельствам, тогда отказался. Теперь же познакомил меня с нею, и опись бумагам, доверенность в моих руках. Как только  буду  иметь малейшее средство приехать в Москву, то явлюсь туда грозой для тати — Полевого, и я докажу всем, что он вор, и вырву у него из рук последнее сокровище. Повидайся нарочно с Пушкиным и стороной заговори об этом, ты увидишь, что он тебе скажет. Да, мой друг, это оружие повернее всех полемических распрей» (Лет. ГЛМ, с. 482). Имеется в виду история с рукописным наследием страстного собирателя народных песен, преданий и обычаев Адама Чарноцкого, жившего в России и писавшего под псевдонимом Зориан Яковлевич Доленга-Ходаковский. В «Родословной моего героя» Пушкин сравнил себя с этим оригинальным скитальцем: «Но каюсь: новый Ходаковский, // Люблю от бабушки московской // Я толки слушать о родне, // Об отдаленной старине».

  • 5 В «Литературной газете» печаталась серия историко-литературных статей П. А. Катенина «Размышления и разборы».

  • 6 Наряду с дневниковыми записями и письмами А. И. Тургенева (об этом см. т. II, с. 506 наст. изд.) запись П. А. Вяземского является одной из самых существенных для восстановления творческой истории последних глав «Евгения Онегина». Хотя Пушкин и прочитал Вяземскому «декабристские строфы» романа, но из контекста записи следует, что эта «славная хроника» рассматривалась поэтом как ядро десятой главы, предполагаемой, но не могущей по не зависящим от автора обстоятельствам быть включенной в роман. Утверждение весной 1828 г. либерального цензурного устава создавало иллюзию ослабления административного гнета. В эти годы Пушкин надеялся, что Николай I амнистирует декабристов и осуществит прогрессивные государственные реформы; тогда бы стало возможным обращение к недавней истории и изображение неприглядных черт минувшего царствования. Однако надежды на дальновидность политического курса правительства не оправдались, и Пушкин вынужден был урезать замысел «Евгения Онегина», приноровляясь к реальным условиям.

  • 7 Первый муж Е. М. Хитрово граф Ф. И. Тизенгаузен погиб в 1806 г. при Аустерлице; в 1811 г. она вторично вышла замуж за генерал-майора Н. Ф. Хитрово, который умер в 1819 г.; таким образом, Е. М. Хитрово в возрасте 36 лет овдовела во второй раз. Острота Пушкина построена на сопоставлении ее участи и судьбы великого князя Константина Павловича; под его первым вдовством Пушкин подразумевает отказ в 1825 г. от российского престола; его второе вдовство — изгнание из Варшавы во время восстания Польши.

  • 8 О спорах Пушкина с Вяземским по польскому вопросу — см. т. II, с. 506 наст. изд.

  • 9 В последней строфе стихотворенияЭ«Бородинская годовщина» Пушкин упоминал А. А. Суворова, внука знаменитого генералиссимуса Суворова, доставившего в Петербург донесение Паскевича о взятии Варшавы.

  • 10 Исключительно ценная запись современника, хорошо знавшего тайные пружины придворных интриг П. А. Вяземский ясно указывает на политический характер убийства Пушкина и Лермонтова.