Купить диплом можно на http://i-diploma.com 
Скачать текст произведения

Якушкин. Из "Записок"


 

И. Д. ЯКУШКИН

ИЗ «ЗАПИСОК»

 

Приехав в Каменку, я полагал, что никого там не знаю, и был приятно удивлен, когда случившийся здесь А. С. Пушкин выбежал ко мне с распростертыми объятиями. Я познакомился с ним в последнюю мою поездк‚ в Петербург у Петра Чаадаева, с которым он был дружен и к которому имел большое доверие. Василий Львович Давыдов, ревностный член Тайного общества, узнавши, что я от Орлова, принял меня более чем радушно. Он представил меня своей матери и своему брату генералу Раевскому как давнишнего короткого своего приятеля. С генералом был сын его полковник Александр Раевский. Через полчаса я был тут как дома. Орлов, Охотников и я, мы пробыли у Давыдова целую неделю 1. Пушкин, приехавший из Кишинева, где в это время он был в изгнании, и полковник Раевский прогостили тут столько же.

Мы всякий день обедали внизу у старушки матери. После обеда собирались в огромной гостиной, где всякий мог с кем и о чем хотел беседовать. Жена Ал. Львовича Давыдова, которого Пушкин так удачно назвал «рогоносец величавый», урожденная графиня Грамон, впоследствии вышедшая замуж за генерала Себестиани, была со всеми очень любезна. У нее была премиленькая дочь, девочка лет двенадцати 2. Пушкин вообразил себе, что он в нее влюблен, беспрестанно на нее заглядывался и, подходя к ней, шутил с ней очень неловко. Однажды за обедом он сидел возле меня и, раскрасневшись, смотрел так ужасно на хорошенькую девочку, что она, бедная, не знала, что делать, и готова была заплакать; мне стало ее жалко, и я сказал Пушкину вполголоса: «Посмотрите, что вы делаете; вашими нескромными взглядами вы совершенно смутили бедное дитя». — «Я хочу наказать кокетку, — отвечал он, — прежде она со мной любезничала, а теперь прикидывается жестокой и не хочет взглянуть на меня». С большим трудом удалось мне обратить все это в шутку и заставить его улыбнуться.

В общежитии Пушкин был до чрезвычайности неловок и при своей раздражительности легко обижался каким-нибудь словом, в котором решительно не было для него ничего обидного. Иногда он корчил лихача, вероятно, вспоминая Каверина и других своих приятелей - гусаров в Царском Селе; при этом он рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, и все вместе выходило как-то очень пошло. Зато заходил ли разговор о чем-нибудь дельном, Пушкин тотчас просветлялся. О произведениях словесности он судил верно и с особенным каким-то достоинством. Не говоря почти никогда о собственных своих сочинениях, он любил разбирать произведения современных поэтов и не только отдавал каждому из них справедливость, но и в каждом из них умел отыскать красоты, каких другие не заметили.

Я ему прочел его Noël: «Ура! в Россию скачет», и он очень удивился, как я его знаю, а между тем все его ненапечатанные сочинения: «Деревня», «Кинжал», «Четырехстишие к Аракчееву», «Послание к Петру Чаадаеву» и много других были не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть 3. Вообще Пушкин был отголосок своего поколения, со всеми его недостатками и со всеми добродетелями. И вот, может быть, почему он был поэт истинно народный, каких не бывало прежде в России.

Все вечера мы проводили на половине у Василья Львовича, и вечерние беседы наши для всех для нас были очень занимательны. Раевский, не принадлежа сам к Тайному обществу, но подозревая его существованиеЏ смотрел с напряженным любопытством на все происходящее вокруг него. Он не верил, чтоб я случайно заехал в Каменку, и ему хотелось знать причину моего прибытия. В последний вечер Орлов, В. Л. Давыдов, Охотников и я сговорились так действовать, чтобы сбить с толку Раевского насчет того, принадлежим ли мы к Тайному обществу или нет. Для большего порядка при наших прениях был выбран президентом Раевский. С полушутливым и полуважным видом он управлял общим разговором. Когда начинали очень шуметь, он звонил в колокольчик; никто не имел права говорить, не просив у него на то дозволения, и т. д. В последний этот вечер пребывания нашего в Каменке, после многих рассуждений о разных предметах, Орлов предложил вопрос, насколько было бы полезно учреждение Тайного общества в России. Сам он высказал все, что можно было сказать за и против Тайного общества. В. Л. Давыдов и Охотников были согласны с мнением Орлова; Пушкин с жаром доказывал всю пользу, которую могло бы принести Тайное общество России. Тут, испросив слово у президента, я старался доказать, что в России совершенно невозможно существование Тайного общества, которое могло бы быть хоть на сколько-нибудь полезно.

Раевский стал мне доказывать противное и исчислил все случаи, в которых Тайное общество могло бы действовать с успехом и пользой; в ответ на его выходку я ему сказал: «Мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос: если бы теперь уже существовало Тайное общество, вы, наверное, к нему не присоединились бы?» — «Напротив, наверное бы присоединился», — отвечал он. «В таком случае давайте руку», — сказал я ему. И он протянул мне руку, после чего я расхохотался, сказав Раевскому: «Разумеется, все это только одна шутка».

Другие также смеялись, кроме А. Л., «рогоносца величавого», который дремал, и Пушкина, который был очень взволнован; он перед этим уверился, что Тайное общество или существует, или тут же получит свое начало и он будет его членом; но когда увидел, что из этого вышла только шутка, он встал, раскрасневшись, и сказал со слезой на глазах: «Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только злая шутка». В эту минуту он был точно прекрасен. В 27-м году, когда он пришел проститься с А. Г. Муравьевой, ехавшей в Сибирь к своему мужу Никите, он сказал ей: «Я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество; я не стоил этой чести».

Примечания

  • Иван Дмитриевич Якушкин (1793—1857) — воспитанник Московского университета, участник Отечественной войны 1812 г., с 1818 г. в отставке с чином капитана; декабрист, член Союза Благоденствия и Северног¦ общества.

    С Пушкиным Якушкин познакомился в начале 1820 г. у П. Я. Чаадаева и, по-видимому, встречался с ним в кругу будущих декабристов; во всяком случае, в десятой главе—«Евгения Онегина», вспоминая дружеские сходки у И.Долгорукова и Н.Муравьева, поэт поставил себя рядом с Якушкиным, — там, где «сбирались члены сей семьи»,

    Читал свои Ноэли Пушкин,

    Меланхолический Якушкин,

    Казалось, молча обнажал

    Цареубийственный кинжал.

    В Каменке — поместье Давыдовых-Раевских — Пушкин гостил с середины ноября 1820 г. до начала марта 1821 г. Во время пребывания Пушкина там происходили совещания заговорщиков, собравшихся в Каменке по пути в Москву на съезд членов Союза Благоденствия. Если вопросы реорганизации тайного общества на строго конспиративных началах обсуждались без присутствия Пушкина и других лиц, не являвшихся членами Союза Благоденствия, то разговоры о западноевропейских революционных событиях, о восстании лейб-гвардии Семеновского полка велись, конечно, открыто, при всех.

    «Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами, — писал Пушкин Н. И. Гнедичу 4 декабря 1820 г. из Каменки. — Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. — Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов» (XIII, 20).

    В письме своем Пушкин мог лишь вскользь намекнуть на то, что происходило в Каменке; зато в его неоконченном послании к В. Л. Давыдову (1821) мы отчетливо слышим отзвуки острых политических дискуссий, волновавших хозяев и гостей Каменки. «Хотя Пушкин и не принадлежал к заговору, который приятели таили от него, но он жил и раскалялся в этой жгучей и вулканической атмосфере», — авторитетно свидетельствует П. А. Вяземский (Стар. и нов., т. VIII, с. 42).

    Накал политических страстей в Каменке дошел до такого предела, что спор о выгодах и неудобствах тайного общества в России происходил даже в присутствии непосвященных. Мемуарист объясняет это тем, что заговорщики хотели усыпить подозрение Александра Раевского (которого они опасались), обратив в конце концов весь разговор в шутку. Вряд ли им удалось окончательно убедить А. Н. Раевского в том, что заговора не существует; по-видимому, и Пушкин не поверил в разыгранный фарс, — он лишь понял, что ему не доверяют. Внук декабриста Волконского сообщал, что, по семейному преданию, его деду «было поручено завербовать Пушкина в члены тайного общества; но он, угадав великий талант и не желая подвергать его случайностям политической кары, воздержался от исполнения возложенного на него поручения» («Русская мысль», 1922, май, с. 71). Можно сомневаться в буквальной точности этого предания; требования конспирации вряд ли допускали прием в члены общества человека ссыльного, находившегося под неустанным правительственным надзором. Но рациональное зерно в этой семейной легенде безусловно имеется — декабристы считали Пушкина своим единомышленником. Недаром Якушкин категорически заявляет, что ненапечатанные вольнолюбивые стихотворения Пушкина широко известны, что «в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть».

    Рассказ Якушкина о его встречах с Пушкиным в Каменке, хотя и записан значительно позже происходивших событий — в 1854 г., — вполне достоверен (об этом см.:  С. Н. Чернов. У истоков русского освободительног° движения. Изд. Саратовского университета, 1960, с. 44—45). Впервые он был напечатан в изданиях Вольной Русской типографии в Лондоне в 1861—1862 гг.

  • ИЗ «ЗАПИСОК»

    (Стр. 356)

    И. Д. Якушкин. Записки, статьи и письма. М., Изд-во АН СССР, 1951, с. 40—43.

  • 1 Приезд гостей в Каменку был приурочен ко дню именин хозяйки — Е. Н. Давыдовой, которые праздновались 24 ноября.

  • 2 Имеется в виду младшая дочь А. Л. и А. А. Давыдовых, которой посвящено стихотворение Пушкина «Играй, Адель...».

  • 3 Ср. со свидетельством декабриста Д. И. Завалишина:‹«Можно наверное сказать, что, по крайней мере, 9/10, если не 99/100, тогдашней молодежи первые понятия о безверии, кощунстве и крайнем приложении принципа, что «цель оправдывает средства», то есть крайних революционных мерах, получила из его стихов. Самое достоинство стиха, легко удерживаемого в памяти, содействовало распространению кощунственных и революционных идей; если не все прилагали их к делу, то все-таки знакомы были с ними по Пушкину» (цит. по статье С. Я. Гессена «Пушкин в Каменке». — «Лит. совр.», 1935, № 1, с. 198).